С пользой для дел. Интересные определения ВC обсудили на семинаре

В среду 8 июня мы с коллегами провели семинар, посвященный обсуждению наиболее интересных определений экономической коллегии Верховного суда (ВС), вынесенных с апреля по начало июня этого года. Определения, которые появились где-то со второй половины июня, мы не учитывали, так как подготовку к семинару начали заранее. Спасибо Марии Ероховой и фирмам-организаторам («Делькредере», «Бартолиус», «Некторов, Савельев и партнеры», «Щекин и партнеры») за проведение этого мероприятия.

Опишу вкратце суть дел и вопросы, которые возникли в ходе или после обсуждения.

Дело о возможности оспаривания дополнительного соглашения о сокращении срока аренды как крупной сделки (определение ВС 21.04.2015 № 307-ЭС14-8324, дело № А66-10302/2013)

ВС признал, что соглашение о сокращении срока аренды не может быть признано недействительным, потому что оно «влечет очевидно выгодные последствия» для арендатора. Они заключаются в том, что арендатор экономит арендную плату (срок в этом деле был сокращен на 46 лет, экономия составила примерно 25 млн руб.).

Пожалуй, все согласились, что столь категоричный вывод суда вызывает вопросы. Во-первых, он не вполне соответствует тому разъяснению, на которое опирается ВС. Тезис о том, что очевидная выгодность дополнительного соглашения к договору исключает необходимость его одобрения как крупной сделки ВС взял из прошлогоднего постановления Пленума Высшего арбитражного суда о крупных сделках и сделках с заинтересованностью. Однако подп. 1 п. 7 этого постановления, на который ссылается ВС, похоже, имеет в виду те ситуации, когда в результате изменения договора сторона, которая пытается его оспорить, ничего не теряет (уменьшается размер арендной платы, снижается неустойка). При сокращении срока аренды потеря есть — это право аренды.

Во-вторых, потеря права аренды может повлечь необходимость сворачивать или переносить бизнес, если производственные мощности находились на арендованном участке или в арендованном здании или если, например, объектом аренды было оборудование. А смысл института одобрения крупных сделок как раз и состоит в том, чтобы позволить собственникам бизнеса контролировать действия управленцев, которые могут привести к потере материальной базы для ведения бизнеса.

Вопросы, которые остались после обсуждения этого дела.

Является ли очевидная невыгодность сделки вопросом права или факта? Большинство склонилось к тому, что это вопрос права и поэтому, например, ВС может давать такую оценку, даже если нижестоящие суды об этом не упоминали. Мне кажется, что здесь трудно провести грань между фактом и правом, но, наверно, поскольку здесь не надо исследовать доказательства, — достаточно только посмотреть на текст оспариваемого соглашения — скорее здесь речь идет о правовом выводе.

Как оценивать крупность соглашения о расторжении договора аренды или даже самого договора аренды? Суд подсчитал платежи за весь срок аренды. На семинаре многие склонялись к тому, что надо оценивать платежи за год, так как бухгалтерский баланс составляется за год и так как экономическое положение компании в будущем может измениться к лучшему и для нее размер арендной платы перестанет быть крупным. Мне такая логика кажется сомнительной. Если рассматривать право аренды как актив, то его ценность определяется с учетом срока использования. Иными словами, вопрос о том, крупная или не крупная сделка конкретный договор аренды, надо решать с учетом всего срока аренды.

Дело о взыскании убытков с ликвидатора из-за нарушения процедуры ликвидации (определение ВС от 27.05.2015 № 310-ЭС14-8980, дело № А64-6348/2013).

Ликвидатор не включил в ликвидационный баланс задолженность перед кредиторами, которая уже взыскана судом и по которой выдан исполнительный лист. ВС подтвердил, что в таком случае можно взыскать убытки с ликвидатора. Анализ этого дела есть в тезисах Сергея Савельева, которые прикреплены к этому посту (скачать можно здесь).

Здесь была наиболее острая дискуссия. Основной вопрос — справедливо ли это решение, учитывая, что с ликвидатора убытки взыскиваются в полном размере задолженности перед кредиторами, а если бы кредиторы были все-таки включены в ликвидационный баланс, то смогли бы в ходе неминуемой процедуры банкротства получить лишь часть задолженности.

Одни коллеги считали такое наказание для ликвидатора справедливым, потому что он, по словам Олега Зайцева, «вор». Мне кажется, что аргумент оппонентов этой точки зрения все-таки довольно сильный. Во всяком случае, она едва ли согласуется с действующей системой формальных условий привлечения к ответственности. Коллеги говорили, что здесь нет причинной связи в отношении всей суммы убытков. Я бы скорее сказал, что здесь нет ущерба на всю сумму убытков — только на ту ее часть, которую кредитор мог бы получить с ликвидированного юридического лица: эта сумма и есть экономическая ценность того права требования, которое он потерял в результате неверно проведенной ликвидации.

Предложение взыскивать с ликвидатора всю сумму убытков, на мой взгляд, означает введение в нашу систему института штрафных убытков, т.е. убытков сверх реального ущерба. Стоит ли их вводить в данном случае? Возможно, да, чтобы снизить инициативу к недобросовестному поведению ликвидаторов, которое, к сожалению очень распространено. Не уверен, правда, что это должно вводиться судебной практикой.

Есть контрдовод — после ликвидации невозможно достоверно установить, сколько получил бы кредитор, если бы все было сделано правильно. Поэтому взыскивать надо все. Однако на этот случай как раз и есть правило, позволяющее суду самостоятельно оценить убытки, если их невозможно установить с разумной степенью достоверности (п. 5 ст. 393 ГК, недавно распространенный Пленумом ВС на все случаи взыскания убытков).

Дело о толковании спорных условий банковской гарантии против банка (определение ВС от 20.05.2015 № 307-ЭС14-4641, дело № А56-78718/2012)

ВС признал, что неопределенность условий гарантии о сроке наступления обязательств гаранта и составе документов должна толковаться в пользу принципала. Подробно обстоятельства дела и выводы суда описаны в блоге Сергея Будылина.

С тем, что толковать гарантию надо против банка, согласились, пожалуй, все. Интересен был другой вопрос. Гарантия была выдана в обеспечение возврата заказчику неотработанного аванса. Банк настаивал, что аванс в действительности был отработан и поэтому возвращать не надо. ВС сказал, что банк этого не доказал. Сергей Будылин обращает внимание, что банк, похоже, все-таки доказал это в нижестоящих инстанциях.

Но главная проблема даже не в этом, а в том, насколько в принципе правомерно углубляться в оценку степени исполнения договора (выполнения работ подрядчиком) в споре о банковской гарантии. Вполне справедливо опасение, что такой спор неминуемо подрывает независимость банковской гарантии. Гарантия как раз и выдается для того, чтобы таких вопросов избежать (замечание Сергея Сарбаша). Да, есть возможность отказать бенефициару в иске к гаранту, если бенефициар недобросовестен. Но эта возможность (по мнению Сергея Сарбаша, с которым я соглашусь) распространяется только на случаи, когда бенефициар уже получил деньги из другого источника — здесь доказывать и спорить особо не о чем, в отличие от ситуации, когда идет спор о выполнении работ по договору.

Дело о невозможности виндикации при повороте исполнения (определение ВС от 25.05.2015 № 305-ЭС15-1030, дело № А40-43320/2011)

Спор касался прав на долю в ООО. Суды сначала перевели права покупателя этой доли на само ООО (оно — истец по этому делу). Потом это решение было отменено кассацией. И теперь ответчики требуют поворота исполнения. ВС сказал, что это невозможно, так как доля в ООО уже перешла к третьим лицам.

Основные критические замечания, озвученные Виктором Гербутовым, касались неправильной мотивировки ВС. Например, в определении сказано о попытке «виндикации» доли, что в принципе невозможно. С самим результатом дела докладчик был согласен.

Однако здесь есть и проблема, на которую обратила внимание Мария Ерохова. Заставляя заявителей обращаться с отдельным иском о возврате доли вместо поворота исполнения судебного акта, ВС, сам того не желая, потворствует недобросовестным действиям по сокрытию долей. Рассмотрение вопроса о возврате доли в рамках процесса о повороте исполнения позволило бы ускорить производство. Эта логика может быть распространена и на возврат другого имущества.

Оппонентом выступил Виктор Гербутов. Он доказывал, что поворот исполнения — это особая упрощенная процедура, в которой не должны оцениваться новые доказательства и решаться правовые вопросы. Поэтому через поворот исполнения нельзя вернуть имущество, которое уже у третьих лиц. Впрочем, на это можно возразить (что и сделала Мария Ерохова), что при повороте исполнения ничего не требуется дополнительно доказывать — имущество, выбывшее на основании судебного решения, считается выбывшим помимо воли. Значит, его надо возвращать в любом случае, независимо от добросовестности владельцев.